Антуанетта
Наш человек
Так если человек привык ползти на коленях, насильно его на велик не посадишь. Можешь только руку подать.
Alexey_MCK: героин. Иногда они возвращаются снова
- Автор темы Alexey_MCK
- Дата начала
- Статус
Она снова предложила мне пива, и я согласился. Пока она ходила за ним на кухню, я еще раз огляделся и заметил, что одна стена комнаты совсем очищена - мебель отодвинута, штукатурка содрана до голых кирпичей - и превращена в некое подобие картинной галереи. Она была увешана картинами до потолка и еще множество их стояло в несколько рядов на полу. Тут было несколько автопортретов, на которых художница изобразила себя обнаженной. Картина на мольберте, над которой она трудилась в момент моего появления, являла собой нагой поясной автопортрет. Волосы на нем были длинные, до плеч (не сегодняшняя короткая стрижка). Несколько прядей завились вперед и уютно устроились между грудей… Я услышал ее шаги, быстро отвернулся от мольберта, споткнулся о кипу книг на полу и притворился, что рассматриваю осенний пейзаж на стене.
Я с облегчением заметил, что она накинула на себя драный домашний халат, и хотя дырки на нем были в самых неподходящих местах, я смог наконец позволить себе посмотреть прямо на нее. Нельзя сказать, что красавица… Голубые глаза и упрямый вздернутый нос придавали ей некоторое сходство с кошкой, что вполне гармонировало с ее уверенными, спортивными движениями. Она была стройна, хорошо сложена, лет тридцати пяти. Поставив банки с пивом на пол, она уселась рядом с ними и пригласила меня сделать те же самое.
- Мне кажется, что на полу удобнее, чем в кресле. А вам?
Я сказал, что у меня еще не было случая задуматься над этим. Она улыбнулась и заметила, что у меня честное лицо. Она была расположена поговорить о себе:
- Избегаю Гринич-Вилледжа. Там вместо того, чтобы писать, пришлось бы целыми днями торчать в барах и кафе. Здесь лучше, подальше от бездарей и дилетантов. Здесь я могу делать, что хочу, и никто не приходит ругать меня. Вы ведь тоже не злопыхатель?
Я пожал плечами, стараясь не обращать внимания на перепачканные пылью брюки.
- А мне кажется, что все мы все время критикуем кого-то. Вот вы, например, ругаете бездарей и дилетантов, правда?
Еще через несколько минут я сказал, что мне пора. Она оттащила от окна кучу книг, и я полез по газетам и мешкам с пивными бутылками.
- Скоро, - вздохнула она, - я их все сдам…
С подоконника я вылез на пожарную лестницу и, открыв свое окно, вернулся за овощами. Однако прежде чем я успел сказать «спасибо» и «до свидания», она полезла на лестницу вслед за мной.
- Позвольте взглянуть на вашу квартиру. Эти старухи сестры Вагнер, которые жили в ней до вас, даже не здоровались со мной.
Она уселась на мой подоконник.
- Заходите, - сказал я, раскладывая овощи на столе. - У меня нет пива, зато есть кофе.
Но она глядела мимо меня широко раскрытыми от удивления глазами.
- Бог мой! Никогда не видела такой чистоты! Кто бы мог подумать, что одинокий мужчина способен на такое!
- Ну, таким я был не всегда, - уверил ее я. - Когда я въехал сюда, квартира была чистой, и у меня появилось искушение оставить все в таком же виде. Теперь меня раздражает любой беспорядок.
Она слезла с подоконника и приступила к осмотру.
- Эй, - сказала она вдруг, - ты любишь танцевать? Знаешь… Она вытянула руки и, напевая какую-то латиноамериканскую мелодию, сделала несколько замысловатых па. - Скажи, что умеешь, и я взовьюсь к потолку!
- Только фокстрот, да и то не очень…
- Я помешана на танцах, но никто из моих знакомых, из тех, что мне нравятся, не умеет. Когда совсем тоска одолевает, я наряжаюсь и хожу в зал «Звездная пыль». Парни там жутковатые, но танцевать мастера.
Она вздохнула и еще раз внимательно огляделась вокруг.
- Знаешь, что мне не нравится в твоей идеальной квартире? Как художнику… Линии, вот что бесит меня! Они все прямые - пол, стены, потолок, углы - как в гробу. Единственный выход - немного выпить. Тогда линии начинают изгибаться и извиваться и мир кажется мне лучше, чем он есть на самом деле. Мне не по себе, когда все вокруг прямое и ровное. Ух! Живи я здесь, мне постоянно пришлось бы ходить под хмельком.
Внезапно она повернулась и посмотрела мне прямо в глаза.
- Одолжи пятерку до двадцатого. Получу алименты - отдам. Мне всегда хватает денег, но на прошлой неделе возникли кое-какие проблемы…
Я не успел ответить. Она взвизгнула и бросилась к стоящему в углу пианино.
- Я слышала, как ты тренькаешь на нем и подумала - вот парень что надо! Уже тогда мне захотелось познакомиться с тобой. Я так давно не играла… Она стала подбирать какую-то мелодию, а я отправился на кухню варить кофе.
- Можешь приходить и упражняться в любое время. - Не знаю, с чего это я стал так вольно обращаться со своим жилищем, но было в Фэй нечто, требующее полного отказа от самого себя. - Я еще не дошел до того, чтобы оставлять открытой входную дверь, но окно не закрывается, и, если меня нет дома, залезай в него. Тебе нужны сахар и сливки?
Не услышав ответа, я зашел в комнату. Фэй куда-то пропала, и когда я направился к окну, то услышав ее голос из комнаты Элджернона:
- Это еще что такое?
Она стояла перед сооруженным мной лабиринтом.
- Современная скульптура! Ящики, гробы и прямые линии!
- Это специальный лабиринт, - объяснил я. - Обучающее устройство для Элджернона.
Но она продолжала возбужденно бегать вокруг него.
- Его надо показать в Музей современного искусства!
- Это не скульптура! - не сдавался я, открывая дверцу клетки и выпуская Элджернона в лабиринт.
- Боже мой! - прошептала она. - Скульптура с одушевленным элементом! Чарли! Это величайшее произведение со времен разбитых автомобилей и приваренных друг к другу консервных банок!
Я открыл было рот, но она заявила, что одушевленный элемент введет это творение в Историю, и только заметив пляшущие в ее глазах огоньки, я понял, что она дразнит меня.
- Это можно классифицировать как самообновляющееся искусство. Своего рода созидательный подвиг. Достань еще одну мышь, и когда у них появятся маленькие, одушевленный элемент начнет воспроизводить сам себя. Твоя работа обретет бессмертие, и все бросятся доставать копии, чтобы было о чем поговорить. Как мы назовем это чудо?
- Ладно… - сказал я. - Сдаюсь!
- Ну нет! - фыркнула она, похлопывая по пластиковому куполу, внутри которого Элджернон уже нашел путь к цели. - «Сдаюсь» - уже приелось. Как насчет «Жизнь - ящик с лабиринтом»?
- Ты рехнулась, - сказал я.
- Ну конечно! - Фэй присела в реверансе. - Я все ждала, когда ты заметишь это.
Выпив полчашки кофе, она испуганно вскрикнула и сказала, что ей пора бежать, потому что вот уже полчаса, как она должна встретиться с кем-то на какой-то выставке.
- Тебе нужны деньги, - напомнил я. Она взяла мой бумажник, открыла его и вытащила пятидолларовую купюру.
- До следующей недели, когда получу чек. Тысяча благодарностей!
Фэй скомкала бумажку, послала Элджернону воздушный поцелуй и, прежде чем я успел что-либо сказать, выскочила в окно и скрылась из виду.
Она ужасно привлекательна. Полна жизни и воображения. Голос, глаза - все располагает к себе. И живет от меня-то всего через окно.
20 июня.
Наверно, не стоило торопить встречу с Маттом. А может, и вовсе не стоило ходить к нему. Не знаю… Все получается не так, как хотелось бы. Я знал, что Матт открыл парикмахерскую где-то в Бронксе, и найти его не составило труда. Я помнил, что он работал продавцом в нью-йоркской кампании по торговле парикмахерскими принадлежностями. Это вывело меня на метро «Барбер Шоп», в чьих книгах значилось заведение на Уэнтворт-стрит, именуемое «Салон Гордона». Матт часто говорил о собственном деле. Как он ненавидел работу продавца! Какие битвы разгорались вокруг этого! Роза кричала, что продавец - все же уважаемая профессия и она не потерпит мужа-парикмахера. А Маргарет Финней, как будет она фыркать, выговаривая «жена парикмахера»! А Лу Мейнер, как она задерет нос!
Все эти годы, с ненавистью встречая каждый новый день, Матт мечтал о том времени, когда будет сам себе хозяином. Экономя деньги, он стриг меня сам. Уйдя от Розы, он бросил прежнюю работу, и я восхищаюсь им за это.
Мысль о предстоящей встрече с отцом взволновала меня. Воспоминания о нем согревали. Матт принимал меня таким, каким я был.
Споры… До Нормы: оставь его в покое и не заставляй равняться с другими ребятами! После Нормы: он имеет право на собственную жизнь, даже если не похож на остальных!
Он всегда защищал меня. Интересно, какое у него будет лицо, когда… С ним, с ним я смогу поделиться всем!
Уэнтворт-стрит в Бронксе явно переживала не лучшие времена. На большинстве контор и магазинов висела табличка «Сдается», остальные были просто закрыты. Но почти в самой середине улицы светилась вывеска парикмахерской.
Внутри было пусто, если не считать самого мастера, расположившегося с кучей журналов в ближайшем к окну кресле. Он посмотрел на меня, и я узнал Матта - крепкого и краснощекого, сильно постаревшего, с лысиной, обрамленной венчиком седых волос… Но все равно, это был Матт и никто иной. Заметно, что я не ухожу, он отбросил в сторону журнал.
- Ваша очередь, мистер!
Я помедлил, и он не понял меня.
- В этот час заведение обычно закрыто, мистер, вы правы. Просто не явился один постоянный клиент. Я было уже хотел совсем закрываться, вам повезло, что я на минутку присел отдохнуть. Лучшие прически в Бронксе!
Я позволил втащить себя внутрь, и он заметался, вытаскивая из ящиков ножницы, расчески, свежую простыню.
- Вы заметили, что все стерилизовано? Этого нельзя сказать об остальных парикмахерских по соседству… Постричь и побрить?
Я поудобнее устроился в кресле. Удивительно, я сразу узнал его, а он меня - нет. Пришлось напомнить себе, что мы не виделись почти пятнадцать лет, а в последние месяцы я изменился еще больше. Он накрыл меня полосатой простыней, внимательно посмотрел на меня в зеркало и нахмурился, как будто что-то вспоминая.
- Полная обработка, - сказал я, кивая на одобренный профсоюзом прейскурант, - шампунь, стрижка, бритье, загар…
Он поднял брови.
- Сегодня у меня встреча с человеком, которого я давно не видел, - заверил я его, - и мне хочется быть в лучшем виде.
…Он снова стриг меня - пугающее ощущение. Потом он начал править бритву на ремне, и глухой свист стали по коже заставил меня вжаться в кресло. Под мягким нажимом его руки я откинул голову и почувствовал как лезвие скребет горло. Я закрыл глаза в ожидании… как будто снова очутился на операционном столе.
Мышцы на шее напряглись, безо всякого предупреждения дернулись, и лезвие порезало меня как раз над адамовым яблоком.
- Ой! - воскликнул он. - Боже мой! Успокойтесь, прошу вас, мне так жаль, но вы не предупредили…
Он быстро смочил полотенце в раковине. Я увидел в зеркале ярко-красный пузырь и тонкую струйку крови, ползущую от него вниз. Рассыпаясь в извинениях, Матт занялся раной, торопясь перехватить струйку, пока она не добралась до простыни.
Наблюдая за его ловкими и быстрыми движениями, я почувствовал себя виноватым. Мне захотелось сказать ему, кто я, и чтобы он положил мне руку на плечо и мы поговорили о добрых старых временах. Но я ничего не сказал, а он промокнул кровь и присыпал порез квасцами… Потом он молча добрил меня, включил кварцевую лампу и положил мне на глаза смоченные лосьоном кусочки ваты. И в ярко-красной тьме я увидел, что случилось в тот вечер, когда он увел меня из дома в последний раз…
Чарли спит, но просыпается от воплей матери. Обычно ссоры не мешают ему спать - они стали частью повседневной жизни. Но сегодня в этой истерике что-то особенно страшит. Он прислушивается…
- Я больше не могу! Он должен уйти! Подумай о дочери! Она каждый день приходит из школы в слезах, потому что ее дразнят! Мы не вправе лишать ее нормальной жизни!
- Чего ты хочешь? Выгнать Чарли на улицу?
- Убрать его отсюда. Отослать в Уоррен.
- Давай поговорим об этом утром.
- Нет! Ты ничего не делаешь, только говоришь, говоришь… Сегодня! Сейчас!
- Не глупи, Роза. Уже поздно… Твои вопли слышит вся улица!
- Плевать! Чтоб сегодня же его тут не было! Я больше не могу смотреть на него!
- Опомнись, Роза! Что ты говоришь!
- Слушай меня последний раз, убери его отсюда!
- Положи нож!!!
- Я не хочу портить Норме жизнь!
- Ты сошла с ума! Положи нож!
- Ему лучше умереть… Он никогда не станет человеком… Ему лучше…
- Ради бога, возьми себя в руки!!!
- Уведи его. Сейчас.
- Черт с тобой. Я отведу его к Герману, а завтра узнаю, как определить его в Уоррен.
Тишина. Потом голос Матта:
- Я знаю, чего тебе все это стоит, Роза, и не виню тебя. Но держи себя в руках. Я уведу его к Герману. Ты довольна?
- Именно об этом я и прошу. Твоя дочь имеет право на жизнь.
Матт заходит в комнату Чарли и одевает сына. Мальчик не понимает, что происходит, но ему страшно. Когда они проходят мимо Розы, та отворачивается. Она хочет убедить себя в том, что он уже ушел из ее жизни, перестал существовать. Чарли видит на столе длинный нож, которым она режет мясо, и смутно чувствует, что мама хотела сделать с ним что-то плохое. Она хотела что-то забрать от него и отдать Норме. Когда он оглядывается, Роза берет тряпку и начинает мыть раковину…
В конце концов со стрижкой, бритьем, кварцевой лампой и прочим было покончено, и я вяло сидел в кресле, чувствуя себя легким, скользким и чистым. Матт ловко сдернул с меня простыню и поднял второе зеркало, чтобы я смог рассмотреть свой затылок. Я увидел себя в заднем зеркале, глядящим в переднее, и на какое-то время оно оказалось под таким углом, что создало иллюзию глубины - бесконечного коридора меня самого, смотрящего на самого себя… на себя… на себя…
Который? Кто из них - я?
А что, если не говорить ему? Что хорошего принесет ему эта новость? Просто уйти, не сказав ни слова. Но ведь мне хотелось, чтобы он знал, что я жив, что я - кто-то, чтобы завтра он мог хвастать перед клиентами родством со мной. Это сделало бы мое существование реальным. Если он признает во мне сына, значит, я - личность.
- Вы прекрасно постригли меня, так может, теперь вспомните, кто я такой? - сказал я, вставая с кресла и стараясь поймать в его взгляде хотя бы намек…
Матт нахмурился:
- Как прикажете вас понимать? Это шутка?
Я уверил его, что это не розыгрыш, и если он посмотрит повнимательнее, то наверняка узнает меня. Он пожал плечами и принялся убирать со столика ножницы и расчески.
- У меня нет времени разгадывать головоломки, пора закрываться. С вас три пятьдесят.
Неужели он забыл меня? Неужели мечты останутся пустой фантазией? Он протянул руку за деньгами, а я не мог заставить себя сдвинуться с места.
Он должен вспомнить, должен узнать.
Но нет, конечно же нет… И когда я почувствовал горечь во рту и пот на ладонях, то понял, что через минуту мне станет плохо. В мои расчеты не входило, чтобы это случилось на его глазах.
- Эй, мистер, что с вами?
- Все в порядке… Подождите… - я наткнулся на хромированное кресло и, хватая ртом воздух, согнулся пополам. Господи, только не сейчас…
Господи, не дай опозориться перед ним…
- Воды… пожалуйста… - нет, не пить, а только чтобы он отвернулся от меня…
Когда Матт принес стакан воды, мне уже стало лучше.
- Вот, выпейте, отдохните минуточку. Все будет хорошо.
Пока я пил, он не сводил с меня глаз, и я буквально чувствовал, как полузабытые воспоминания ворочаются у него в голове.
- Мы и в самом деле уже встречались?
- Нет… спасибо, я пойду.
Как сказать ему? Что сказать?
Эй, посмотри-ка на меня, это же я, Чарли, которого ты списал из своих бухгалтерских книг. Не то чтобы я виню тебя за это, но вот он я, меня сделали лучше, чем раньше. Проверь сам. Поспрашивай. Я говорю на двадцати живых и мертвых языках, я - гениальный математик, я сочиняю фортепианный концерт, который навеки оставит мое имя в памяти человечества.
Как сказать ему?
До чего же глупо выгляжу я, наверно, со стороны, сидя в занюханной парикмахерской и надеясь, что отец погладит меня по голове и скажет: «Хороший мальчик»… Как сияли его глаза, когда я научился завязывать шнурки и застегивать рубашку… За этим я сюда и пришел, но понял, что не получу ничего.
- Позвать доктора?
Нет, я не его сын. То был Чарли. Разум и знания сделали меня другим, и Матт обидится, как и те, в пекарне, ведь я перегнал его.
- Все прошло. Извините, что причинил вам столько неприятностей. Наверно, съел что-то… Вам пора закрываться.
Я направился к двери, но в спину мне вонзился резкий голос:
- Минуточку!
Я обернулся, он с подозрением смотрел на меня.
- Вы кое-что забыли.
- Не понимаю…
Рука его была вытянута вперед, большой палец терся об указательный.
- Три пятьдесят.
Я извинился, но он явно не поверил, что я просто-напросто забыл заплатить. Я дал ему пятерку, отказался от сдачи и не оглядываясь вышел на улицу.
21 июня.
Я добавил временные ловушки ко все усложняющемуся лабиринту, но Элджернон прекрасно справляется и с ними. Оказывается, совсем не надо заманивать его едой, успешно решенная проблема сама по себе становится ему наградой.
Поведение его (Барт упоминал об этом на симпозиуме) стало непредсказуемым. Иногда он начинает злиться и бросаться на стенки лабиринта, а иногда сворачивается клубком и отказывается работать. Раздражение? Или что-то глубже?
Я с облегчением заметил, что она накинула на себя драный домашний халат, и хотя дырки на нем были в самых неподходящих местах, я смог наконец позволить себе посмотреть прямо на нее. Нельзя сказать, что красавица… Голубые глаза и упрямый вздернутый нос придавали ей некоторое сходство с кошкой, что вполне гармонировало с ее уверенными, спортивными движениями. Она была стройна, хорошо сложена, лет тридцати пяти. Поставив банки с пивом на пол, она уселась рядом с ними и пригласила меня сделать те же самое.
- Мне кажется, что на полу удобнее, чем в кресле. А вам?
Я сказал, что у меня еще не было случая задуматься над этим. Она улыбнулась и заметила, что у меня честное лицо. Она была расположена поговорить о себе:
- Избегаю Гринич-Вилледжа. Там вместо того, чтобы писать, пришлось бы целыми днями торчать в барах и кафе. Здесь лучше, подальше от бездарей и дилетантов. Здесь я могу делать, что хочу, и никто не приходит ругать меня. Вы ведь тоже не злопыхатель?
Я пожал плечами, стараясь не обращать внимания на перепачканные пылью брюки.
- А мне кажется, что все мы все время критикуем кого-то. Вот вы, например, ругаете бездарей и дилетантов, правда?
Еще через несколько минут я сказал, что мне пора. Она оттащила от окна кучу книг, и я полез по газетам и мешкам с пивными бутылками.
- Скоро, - вздохнула она, - я их все сдам…
С подоконника я вылез на пожарную лестницу и, открыв свое окно, вернулся за овощами. Однако прежде чем я успел сказать «спасибо» и «до свидания», она полезла на лестницу вслед за мной.
- Позвольте взглянуть на вашу квартиру. Эти старухи сестры Вагнер, которые жили в ней до вас, даже не здоровались со мной.
Она уселась на мой подоконник.
- Заходите, - сказал я, раскладывая овощи на столе. - У меня нет пива, зато есть кофе.
Но она глядела мимо меня широко раскрытыми от удивления глазами.
- Бог мой! Никогда не видела такой чистоты! Кто бы мог подумать, что одинокий мужчина способен на такое!
- Ну, таким я был не всегда, - уверил ее я. - Когда я въехал сюда, квартира была чистой, и у меня появилось искушение оставить все в таком же виде. Теперь меня раздражает любой беспорядок.
Она слезла с подоконника и приступила к осмотру.
- Эй, - сказала она вдруг, - ты любишь танцевать? Знаешь… Она вытянула руки и, напевая какую-то латиноамериканскую мелодию, сделала несколько замысловатых па. - Скажи, что умеешь, и я взовьюсь к потолку!
- Только фокстрот, да и то не очень…
- Я помешана на танцах, но никто из моих знакомых, из тех, что мне нравятся, не умеет. Когда совсем тоска одолевает, я наряжаюсь и хожу в зал «Звездная пыль». Парни там жутковатые, но танцевать мастера.
Она вздохнула и еще раз внимательно огляделась вокруг.
- Знаешь, что мне не нравится в твоей идеальной квартире? Как художнику… Линии, вот что бесит меня! Они все прямые - пол, стены, потолок, углы - как в гробу. Единственный выход - немного выпить. Тогда линии начинают изгибаться и извиваться и мир кажется мне лучше, чем он есть на самом деле. Мне не по себе, когда все вокруг прямое и ровное. Ух! Живи я здесь, мне постоянно пришлось бы ходить под хмельком.
Внезапно она повернулась и посмотрела мне прямо в глаза.
- Одолжи пятерку до двадцатого. Получу алименты - отдам. Мне всегда хватает денег, но на прошлой неделе возникли кое-какие проблемы…
Я не успел ответить. Она взвизгнула и бросилась к стоящему в углу пианино.
- Я слышала, как ты тренькаешь на нем и подумала - вот парень что надо! Уже тогда мне захотелось познакомиться с тобой. Я так давно не играла… Она стала подбирать какую-то мелодию, а я отправился на кухню варить кофе.
- Можешь приходить и упражняться в любое время. - Не знаю, с чего это я стал так вольно обращаться со своим жилищем, но было в Фэй нечто, требующее полного отказа от самого себя. - Я еще не дошел до того, чтобы оставлять открытой входную дверь, но окно не закрывается, и, если меня нет дома, залезай в него. Тебе нужны сахар и сливки?
Не услышав ответа, я зашел в комнату. Фэй куда-то пропала, и когда я направился к окну, то услышав ее голос из комнаты Элджернона:
- Это еще что такое?
Она стояла перед сооруженным мной лабиринтом.
- Современная скульптура! Ящики, гробы и прямые линии!
- Это специальный лабиринт, - объяснил я. - Обучающее устройство для Элджернона.
Но она продолжала возбужденно бегать вокруг него.
- Его надо показать в Музей современного искусства!
- Это не скульптура! - не сдавался я, открывая дверцу клетки и выпуская Элджернона в лабиринт.
- Боже мой! - прошептала она. - Скульптура с одушевленным элементом! Чарли! Это величайшее произведение со времен разбитых автомобилей и приваренных друг к другу консервных банок!
Я открыл было рот, но она заявила, что одушевленный элемент введет это творение в Историю, и только заметив пляшущие в ее глазах огоньки, я понял, что она дразнит меня.
- Это можно классифицировать как самообновляющееся искусство. Своего рода созидательный подвиг. Достань еще одну мышь, и когда у них появятся маленькие, одушевленный элемент начнет воспроизводить сам себя. Твоя работа обретет бессмертие, и все бросятся доставать копии, чтобы было о чем поговорить. Как мы назовем это чудо?
- Ладно… - сказал я. - Сдаюсь!
- Ну нет! - фыркнула она, похлопывая по пластиковому куполу, внутри которого Элджернон уже нашел путь к цели. - «Сдаюсь» - уже приелось. Как насчет «Жизнь - ящик с лабиринтом»?
- Ты рехнулась, - сказал я.
- Ну конечно! - Фэй присела в реверансе. - Я все ждала, когда ты заметишь это.
Выпив полчашки кофе, она испуганно вскрикнула и сказала, что ей пора бежать, потому что вот уже полчаса, как она должна встретиться с кем-то на какой-то выставке.
- Тебе нужны деньги, - напомнил я. Она взяла мой бумажник, открыла его и вытащила пятидолларовую купюру.
- До следующей недели, когда получу чек. Тысяча благодарностей!
Фэй скомкала бумажку, послала Элджернону воздушный поцелуй и, прежде чем я успел что-либо сказать, выскочила в окно и скрылась из виду.
Она ужасно привлекательна. Полна жизни и воображения. Голос, глаза - все располагает к себе. И живет от меня-то всего через окно.
20 июня.
Наверно, не стоило торопить встречу с Маттом. А может, и вовсе не стоило ходить к нему. Не знаю… Все получается не так, как хотелось бы. Я знал, что Матт открыл парикмахерскую где-то в Бронксе, и найти его не составило труда. Я помнил, что он работал продавцом в нью-йоркской кампании по торговле парикмахерскими принадлежностями. Это вывело меня на метро «Барбер Шоп», в чьих книгах значилось заведение на Уэнтворт-стрит, именуемое «Салон Гордона». Матт часто говорил о собственном деле. Как он ненавидел работу продавца! Какие битвы разгорались вокруг этого! Роза кричала, что продавец - все же уважаемая профессия и она не потерпит мужа-парикмахера. А Маргарет Финней, как будет она фыркать, выговаривая «жена парикмахера»! А Лу Мейнер, как она задерет нос!
Все эти годы, с ненавистью встречая каждый новый день, Матт мечтал о том времени, когда будет сам себе хозяином. Экономя деньги, он стриг меня сам. Уйдя от Розы, он бросил прежнюю работу, и я восхищаюсь им за это.
Мысль о предстоящей встрече с отцом взволновала меня. Воспоминания о нем согревали. Матт принимал меня таким, каким я был.
Споры… До Нормы: оставь его в покое и не заставляй равняться с другими ребятами! После Нормы: он имеет право на собственную жизнь, даже если не похож на остальных!
Он всегда защищал меня. Интересно, какое у него будет лицо, когда… С ним, с ним я смогу поделиться всем!
Уэнтворт-стрит в Бронксе явно переживала не лучшие времена. На большинстве контор и магазинов висела табличка «Сдается», остальные были просто закрыты. Но почти в самой середине улицы светилась вывеска парикмахерской.
Внутри было пусто, если не считать самого мастера, расположившегося с кучей журналов в ближайшем к окну кресле. Он посмотрел на меня, и я узнал Матта - крепкого и краснощекого, сильно постаревшего, с лысиной, обрамленной венчиком седых волос… Но все равно, это был Матт и никто иной. Заметно, что я не ухожу, он отбросил в сторону журнал.
- Ваша очередь, мистер!
Я помедлил, и он не понял меня.
- В этот час заведение обычно закрыто, мистер, вы правы. Просто не явился один постоянный клиент. Я было уже хотел совсем закрываться, вам повезло, что я на минутку присел отдохнуть. Лучшие прически в Бронксе!
Я позволил втащить себя внутрь, и он заметался, вытаскивая из ящиков ножницы, расчески, свежую простыню.
- Вы заметили, что все стерилизовано? Этого нельзя сказать об остальных парикмахерских по соседству… Постричь и побрить?
Я поудобнее устроился в кресле. Удивительно, я сразу узнал его, а он меня - нет. Пришлось напомнить себе, что мы не виделись почти пятнадцать лет, а в последние месяцы я изменился еще больше. Он накрыл меня полосатой простыней, внимательно посмотрел на меня в зеркало и нахмурился, как будто что-то вспоминая.
- Полная обработка, - сказал я, кивая на одобренный профсоюзом прейскурант, - шампунь, стрижка, бритье, загар…
Он поднял брови.
- Сегодня у меня встреча с человеком, которого я давно не видел, - заверил я его, - и мне хочется быть в лучшем виде.
…Он снова стриг меня - пугающее ощущение. Потом он начал править бритву на ремне, и глухой свист стали по коже заставил меня вжаться в кресло. Под мягким нажимом его руки я откинул голову и почувствовал как лезвие скребет горло. Я закрыл глаза в ожидании… как будто снова очутился на операционном столе.
Мышцы на шее напряглись, безо всякого предупреждения дернулись, и лезвие порезало меня как раз над адамовым яблоком.
- Ой! - воскликнул он. - Боже мой! Успокойтесь, прошу вас, мне так жаль, но вы не предупредили…
Он быстро смочил полотенце в раковине. Я увидел в зеркале ярко-красный пузырь и тонкую струйку крови, ползущую от него вниз. Рассыпаясь в извинениях, Матт занялся раной, торопясь перехватить струйку, пока она не добралась до простыни.
Наблюдая за его ловкими и быстрыми движениями, я почувствовал себя виноватым. Мне захотелось сказать ему, кто я, и чтобы он положил мне руку на плечо и мы поговорили о добрых старых временах. Но я ничего не сказал, а он промокнул кровь и присыпал порез квасцами… Потом он молча добрил меня, включил кварцевую лампу и положил мне на глаза смоченные лосьоном кусочки ваты. И в ярко-красной тьме я увидел, что случилось в тот вечер, когда он увел меня из дома в последний раз…
Чарли спит, но просыпается от воплей матери. Обычно ссоры не мешают ему спать - они стали частью повседневной жизни. Но сегодня в этой истерике что-то особенно страшит. Он прислушивается…
- Я больше не могу! Он должен уйти! Подумай о дочери! Она каждый день приходит из школы в слезах, потому что ее дразнят! Мы не вправе лишать ее нормальной жизни!
- Чего ты хочешь? Выгнать Чарли на улицу?
- Убрать его отсюда. Отослать в Уоррен.
- Давай поговорим об этом утром.
- Нет! Ты ничего не делаешь, только говоришь, говоришь… Сегодня! Сейчас!
- Не глупи, Роза. Уже поздно… Твои вопли слышит вся улица!
- Плевать! Чтоб сегодня же его тут не было! Я больше не могу смотреть на него!
- Опомнись, Роза! Что ты говоришь!
- Слушай меня последний раз, убери его отсюда!
- Положи нож!!!
- Я не хочу портить Норме жизнь!
- Ты сошла с ума! Положи нож!
- Ему лучше умереть… Он никогда не станет человеком… Ему лучше…
- Ради бога, возьми себя в руки!!!
- Уведи его. Сейчас.
- Черт с тобой. Я отведу его к Герману, а завтра узнаю, как определить его в Уоррен.
Тишина. Потом голос Матта:
- Я знаю, чего тебе все это стоит, Роза, и не виню тебя. Но держи себя в руках. Я уведу его к Герману. Ты довольна?
- Именно об этом я и прошу. Твоя дочь имеет право на жизнь.
Матт заходит в комнату Чарли и одевает сына. Мальчик не понимает, что происходит, но ему страшно. Когда они проходят мимо Розы, та отворачивается. Она хочет убедить себя в том, что он уже ушел из ее жизни, перестал существовать. Чарли видит на столе длинный нож, которым она режет мясо, и смутно чувствует, что мама хотела сделать с ним что-то плохое. Она хотела что-то забрать от него и отдать Норме. Когда он оглядывается, Роза берет тряпку и начинает мыть раковину…
В конце концов со стрижкой, бритьем, кварцевой лампой и прочим было покончено, и я вяло сидел в кресле, чувствуя себя легким, скользким и чистым. Матт ловко сдернул с меня простыню и поднял второе зеркало, чтобы я смог рассмотреть свой затылок. Я увидел себя в заднем зеркале, глядящим в переднее, и на какое-то время оно оказалось под таким углом, что создало иллюзию глубины - бесконечного коридора меня самого, смотрящего на самого себя… на себя… на себя…
Который? Кто из них - я?
А что, если не говорить ему? Что хорошего принесет ему эта новость? Просто уйти, не сказав ни слова. Но ведь мне хотелось, чтобы он знал, что я жив, что я - кто-то, чтобы завтра он мог хвастать перед клиентами родством со мной. Это сделало бы мое существование реальным. Если он признает во мне сына, значит, я - личность.
- Вы прекрасно постригли меня, так может, теперь вспомните, кто я такой? - сказал я, вставая с кресла и стараясь поймать в его взгляде хотя бы намек…
Матт нахмурился:
- Как прикажете вас понимать? Это шутка?
Я уверил его, что это не розыгрыш, и если он посмотрит повнимательнее, то наверняка узнает меня. Он пожал плечами и принялся убирать со столика ножницы и расчески.
- У меня нет времени разгадывать головоломки, пора закрываться. С вас три пятьдесят.
Неужели он забыл меня? Неужели мечты останутся пустой фантазией? Он протянул руку за деньгами, а я не мог заставить себя сдвинуться с места.
Он должен вспомнить, должен узнать.
Но нет, конечно же нет… И когда я почувствовал горечь во рту и пот на ладонях, то понял, что через минуту мне станет плохо. В мои расчеты не входило, чтобы это случилось на его глазах.
- Эй, мистер, что с вами?
- Все в порядке… Подождите… - я наткнулся на хромированное кресло и, хватая ртом воздух, согнулся пополам. Господи, только не сейчас…
Господи, не дай опозориться перед ним…
- Воды… пожалуйста… - нет, не пить, а только чтобы он отвернулся от меня…
Когда Матт принес стакан воды, мне уже стало лучше.
- Вот, выпейте, отдохните минуточку. Все будет хорошо.
Пока я пил, он не сводил с меня глаз, и я буквально чувствовал, как полузабытые воспоминания ворочаются у него в голове.
- Мы и в самом деле уже встречались?
- Нет… спасибо, я пойду.
Как сказать ему? Что сказать?
Эй, посмотри-ка на меня, это же я, Чарли, которого ты списал из своих бухгалтерских книг. Не то чтобы я виню тебя за это, но вот он я, меня сделали лучше, чем раньше. Проверь сам. Поспрашивай. Я говорю на двадцати живых и мертвых языках, я - гениальный математик, я сочиняю фортепианный концерт, который навеки оставит мое имя в памяти человечества.
Как сказать ему?
До чего же глупо выгляжу я, наверно, со стороны, сидя в занюханной парикмахерской и надеясь, что отец погладит меня по голове и скажет: «Хороший мальчик»… Как сияли его глаза, когда я научился завязывать шнурки и застегивать рубашку… За этим я сюда и пришел, но понял, что не получу ничего.
- Позвать доктора?
Нет, я не его сын. То был Чарли. Разум и знания сделали меня другим, и Матт обидится, как и те, в пекарне, ведь я перегнал его.
- Все прошло. Извините, что причинил вам столько неприятностей. Наверно, съел что-то… Вам пора закрываться.
Я направился к двери, но в спину мне вонзился резкий голос:
- Минуточку!
Я обернулся, он с подозрением смотрел на меня.
- Вы кое-что забыли.
- Не понимаю…
Рука его была вытянута вперед, большой палец терся об указательный.
- Три пятьдесят.
Я извинился, но он явно не поверил, что я просто-напросто забыл заплатить. Я дал ему пятерку, отказался от сдачи и не оглядываясь вышел на улицу.
21 июня.
Я добавил временные ловушки ко все усложняющемуся лабиринту, но Элджернон прекрасно справляется и с ними. Оказывается, совсем не надо заманивать его едой, успешно решенная проблема сама по себе становится ему наградой.
Поведение его (Барт упоминал об этом на симпозиуме) стало непредсказуемым. Иногда он начинает злиться и бросаться на стенки лабиринта, а иногда сворачивается клубком и отказывается работать. Раздражение? Или что-то глубже?
Антуанетта
Наш человек
Что надо скинуть?
можно и на ногах ходить , зачем на коленях ползти?
11 урок, у него не открывается ничего
Антуанетта
Наш человек
А это не ко мне вопрос, а к тому, кто выбрал путь проще. Во время качки на коленях комфортнее. Но медленно и ближе к земле.
Антуанетта
Наш человек
Сюда скопировать его полностью?
так на велосипеде проще и быстрее, причем тут качка и колени:
какими-то загадками метафорическими говоришь
я тебя не понимаю
у меня с 11 урока остальные никакие не открываются с 11-го по 45-й
Да, если можно, спасибо)
Антуанетта
Наш человек
Епрст. Сейчас напишу Антону
Антуанетта
Наш человек
Это временное решение. И, наверное, лучше в закрытую?
может проще открыть доступ к ненорие и уровнять в возможностях?
Временное, Антон встанет, решим. Да не знаю, в какую лучше
Антуанетта
Наш человек
Так сам сказал, что надо иметь сам велосипед и желание. А ты не хочешь. Говоришь, что на ногах идешь.
А я пишу, что ползёшь ты, а не идешь. Потому что ползти проще. А качка - жизнь. Иногда штиль, иногда буря. И на коленях справляться проще.
кому качка, а кому и дом родной
Антуанетта
Наш человек
У остальных же они открываются?
@Виктор13 а ты проверял лично? Что там написано, когда пытаешься открыть?
Антуанетта
Наш человек
Если б дом родной, ты бы не был там, где находишься. Значит, не родной.
- Статус